Direkt zum Inhalt | Direkt zur Navigation

    Барбара Штольберг-Рилингер: Решение с помощью жребия. Об обращении с контингентностью в раннее Новое время

    ГИИМ: Доклады по истории 18 и 19 вв. – DHI Moskau: Vorträge zum 18. und 19. Jahrhundert, Nr. 20 (2014)

    Барбара Штольберг-Рилингер

    Решение с помощью жребия. Об обращении с контингентностью в раннее Новое время

    Abstract

    Decisions are generally assumed to be reached by weighing up reasons and identifying what is reasonable, good and correct. Deciding by lot, on the other hand, means leaving outcomes entirely to chance. The drawing of lots provides relief from the force of circumstances, from consideration, counsel, negotiation and compromise and – above all – from the influence of existing power structures. In a lottery everything is possible. A lottery makes the contingencies to which all decisions are subject dramatically visible.
    This lecture begins by looking at the theoretical approach of theologians and jurists to decisions reached by the drawing of lot in the early modern period before going on to consider how and why practical use was made of this form of decision making. Three areas of action are examined: Military criminal law, council elections and disputes concerning rank. How was the drawing of lots integrated in each of these decision-making processes? What did participants hope to achieve via this procedure? And with what problems of legitimacy were decisions by lot confronted?

    Резюме

    Обычно предполагается, что решение принимается на основании оценки причин, выяснения разумного, хорошего и правильного. Решение, принятое с помощью жребия, однако, означает совершенно отдаться случаю. Жребий освобождает от всех условностей и рассуждений, от обсуждений, переговоров и компромиссов, – но и от влияния существующего соотношения властей. Перед жребием все опции ровны. Жребий делает драматически очевидной роль случайности, которая присутствует при каждом решении.
    Доклад рассматривает, во-первых, вопрос, как теологи и юристы Нового времени обсуждали теорию принятия решение с помощью жребия и во-вторых, почему и как жребий применялся на практике. Речь пойдет о трех сферах: военно-уголовное право, выборы в городской совет и конфликты по поводу ранга и первенства. Каким образом жребий был встроен в соответствующее принятие решений? Какого эффекта от него ждали? И с какими проблемами легитимации сталкивались решения с помощью жребия?

    Введение

    <1>

    Франсуа Рабле рассказывает, что его герой Пантагрюэль однажды участвовал в судебном заседании 1 . Судью Бридуа обвинили в том, что он вынес несправедливый приговор. Судья оправдывался, говоря, что зрение у него с годами притупилось, вот почему он-де не так ясно различает число очков на маленьких костях, как прежде. «О каких костях вы говорите, друг мой? – спросил старший председатель суда Суеслов. – О костях судебных, – отвечал Бридуа, »alea judiciorum». И он приводит длинный ряд цитат из трактатов юристов – специалистов по каноническому праву и легистов, специалистов по пандектам и глоссаторов – с тем чтобы доказать, «что метание жребия есть занятие весьма похвальное, благородное, полезное и необходимое, чтобы поскорее сбывать с рук дела и тяжбы». Метод этот Бридуа описывает следующим образом: после изучения бесчисленных письменных материалов – тут следует длинный ряд ученых терминов, обозначающих разные виды документов, – судья раскладывает их по двум стопкам, в одну – документы со стороны истца, в другую – ответчика. Затем он за каждую из сторон по одному разу бросает кости. Если стопки документов очень большие и в них очень трудно разобраться, тогда он берет маленькие кости – по принятому в каноническом праве принципу «в случае неясности всегда следуем наименьшему». Если же стопки небольшие, т.е. дело сравнительно простое, то судья берет большие кости, точки на которых хорошо видны. Выигрывает процесс та сторона, за которую выпадет больше очков. На логичный вопрос ­обвинителя, почему тогда он сразу не кидает кости и не избавляет себя от утомительного изучения материалов дела, Бридуа отвечает, вновь приводя в подкрепление своих слов длинный ряд мнений ученых юристов: «Во-первых, для проформы; без соблюдения же проформы приговор не может быть признан действительным». В конце концов, формальные моменты в судебном процессе зачастую полностью убивают те, которые касаются сути дела. «Во-вторых, так же как и вам, господа, они служат мне почтенным и полезным упражнением», что полезно для здоровья. «В-третьих, я, так же как и вы, господа, нахожу, что время всему дает возможность созреть, <…> Вот почему я, так же как и вы, господа, отдаляю, отсрочиваю и откладываю суд до тех пор, пока дело, тщательно проветренное, раскумеканное и разобранное, по прошествии долгого времени не достигнет зрелости, и тогда жребий, который потом выпадает на долю проигравшего, принимается им гораздо спокойнее».

    <2>

    Пантагрюэль, когда его просят высказать свое суждение, выступает в защиту судьи Бридуа, ведь его метод хорошо зарекомендовал себя протяжении десятилетий и до сих пор его приговоры всегда получали одобрение высшего суда. Рабле завершает историю длинной речью в защиту жребия как метода вынесения решения: удачные приговоры кубиков Бридуа, считает он, объясняются – предположительно – милостью Всевышнего.

    <3>

    Таким образом, эпизод у Рабле заканчивается хорошо, т.е. в пользу судьи Бридуа, но не в пользу юстиции того времени, которая, наоборот, выставлена на посмешище. Нам пародийно демонстрируется неэффективность судебных процессов, а также слишком тяжкая для судей обязанность принятия решений. Бросок костей представляется единственным надежным выходом из хаоса судебных дел и чащобы мнений ученых юристов. Он освобождает судью от беремени принятия решения, вручая его на волю Божью. Масса переработанных знаний – таков главный смысл этой сцены у Рабле – служит исключительно для легитимации судебного процесса в глазах внешних наблюдателей, а на выносимый приговор она никоим образом не влияет. Непреодолимая пропасть лежит между кропотливым штудированием материалов дела и взвешиванием всех обстоятельств, с одной стороны, и принимаемым в конце решением, с другой. Поэтому историю судьи Бриду можно интерпретировать и как метафору контингентности акта принятия решения вообще. Любое решение могло бы оказаться не таким, а другим, и за правильность его никто ручаться не может 2 .

    <4>

    Само собой разумеется, эта история представляет собой сатиру на юстицию, а не серьезное предложение использовать жребий в качестве средства вынесения решения в судебных процессах. И все-таки мне кажется, что этот эпизод открывает нам возможность подступиться к тому вопросу, о котором я хочу в дальнейшем поговорить, а именно: какую роль на самом деле играл жребий в юридической культуре раннего Нового времени? Дело в том, что сатира Рабле не настолько дика, как кажется на первый взгляд. Это становится ясно, когда знакомишься с шедшим в то время оживленным спором ученых о sors , sortitio и sortilegium , в ходе которого имел место целый ряд юридических диспутаций на тему жребия как средства вынесения приговора. В этих диспутациях мы среди многочисленных цитат из правоведческих авторитетов неоднократно натыкаемся не на кого иного как на… судью Бридуа! Так, к примеру, в диспутации De sorte causarum dubiarum diremtrice , которая была защищена в 1664 г. на юридическом факультете университета Франкфурта-на-Одере, причем под председательством юриста, пользовавшегося очень хорошей репутацией, – Иоганна Бруннемана (1608–1672), ординарного профессора факультета и советника курфюрста Бранденбургского. Автор цитирует – не называя имени – некоего «judex Pantagruelinus» в качестве примера того, как, по его мнению, может слишком далеко заходить юридическая практика жребия, причем говорит он о нем, насколько можно видеть, совершенно не дистанцируясь, без тени иронии. И этот «пантагрюэлев судья» до середины XVIII в. встречается то тут, то там в диспутациях и комментариях юристов по этой теме 3 . Все авторы заимствуют ссылку на него из вторых-третьих рук. То есть, Бридуа, персонаж из романа, обходным путем попадает точно в такой же педантский лабиринт цитат, который в романе так остро и метко пародируется. Позднегуманистический ученый дискурс буквально поглотил, включил в свой состав эту пародию на самого себя 4 . Мне кажется, что перед нами не просто забавный интертекстуальный сюжет. В нем можно видеть и признак того, что, по меньшей мере в реальности культуры ученых юристов, а может быть, и в практике жребий действительно играл определенную роль.

    <5>

    Это именно тот вопрос, которому будет посвящена данная статья. Структура ее следующая: в начале будут приведены некоторые принципиальные соображения относительно логики жеребьевки вообще ( 6–9 ). Затем будет рассмотрена тема решения посредством жребия в теологическом и правоведческом ученом дискурсе эпохи до начала Нового времени ( 10–22 ), после чего на примерах из трех областей практики будет показано, каким образом и с какими последствиями жребий реально применялся: при выборах в городские советы ( 23–42 ), в военном праве ( 28–36 ) и в конфликтах, касавшихся ранга ( 37–42 ). В заключительной части будут сформулированы некоторые тезисы и открытые вопросы ( 43–51 ).

    Логика жеребьевки

    <6>

    «Научное познание мира не любит случайности. Обыденное сознание тоже ее не любит» 5 . Сегодняшняя политика и юстиция тем более не любят случайности – а значит и жребия. Почему это так – понятно. Мы привыкли считать, что решение обычно основывается на рациональном выборе, на взвешивании аргументов, на выяснении того, что истинно, хорошо и правильно. Мы хотим разумно планировать будущее, мы не хотим неожиданностей. А решение путем жеребьевки означает, наоборот, что мы полностью отдаемся на волю случая. Это освобождает от всех обстоятельств и соображений, от обсуждений, торга и компромисса, но также и от личного влияния, и от существующих соотношений сил и власти. Другими словами: жребий освобождает от всей истории, от опыта, вообще от структуры. Перед жребием все варианты равны. Жребий значит, что каждый раз все начинается сначала, без предварительных условий; он – противоположность разумного планирования и уверенного ожидания, одним словом: он – высшее проявление невозможности воздействовать на ход дела.

    <7>

    Но – и это главное – само собой разумеется, что на практике жеребьевка освобождает ото всех детерминирующих структур только в пределах той рамки, которую ей задают. Ведь принимать решение с помощью жребия – значит искать это решение на другом уровне действия, чем тот, где располагается само то дело, о котором идет речь. Это роднит жеребьевку с игрой и с ритуалом: она предполагает, что предварительно достигается договоренность относительно правил, некая формальная рамка, которая конституирует собственный уровень действия 6 . Это установление рамок состоит в том, что, во-первых, формулируют точный и простой вопрос, во-вторых, определяют, что этот вопрос будет решен таким или иным образом с помощью броска кубиков, вытягивания записок, палочек, костей или как-то еще, и что, в-третьих, участники, и не в последнюю очередь судья, заранее подчиняются этому решению, независимо от исхода жеребьевки. Эта договоренность создает уровень действия, на котором царит полное равенство в отношении решаемого дела, полное равенство шансов у каждого варианта (притом, что все они заранее определены), что жребий падет именно на него. Так возникает ситуация, в которой «участие случайности [в процессе принятия решения] выступает отчетливо и неоспоримо» 7 . Иными словами, жребий – это «организованная случайность» 8 .

    <8>

    Теоретик культуры Йохан Хейзинга наглядно продемонстрировал случайный характер процесса принятия решений, предполагающих выбор. Социолог Никлас Луман резко противопоставляет друг другу решение как выбор из наличных вариантов ( Entscheiden ) и решение как взвешивание доводов (Erwägen ), подчеркивая принципиальную контингентность первого 9 . Согласно теории Лумана, решение как выбор вообще не связано с доводами. Наоборот: если бы «единственно правильное» решение с непреложностью вытекало из доводов, то и решать ничего бы уже не надо было. Формулировка «решение, альтернативы которому нет», содержит в себе противоречие. Примерно так же аргументирует и судья Бридуа у Рабле: процедуры выяснения истины и взвешивания доводов важны, чтобы удовлетворить ожидания тяжущихся сторон и подготовить их к принятию приговора. Но само решение как раз не вытекает из этого процесса. Взвешивание рациональных доводов и принятие решения посредством выбора принципиально разделены. Мой тезис таков: в обществе, которое характеризуется высокой ориентированностью на консенсус и компромисс, обязанность принять решение посредством выбора одного из вариантов не может не восприниматься как особо тяжелая и неприятная. Чтобы избавить себя от этой обязанности, можно прибегнуть к «беспристрастному» жребию. И если иметь все это в виду, ­то уже не покажется таким странным то, что судья бросает кости.

    <9>

    В этой связи интересно заметить, что и в некоторых современных теориях справедливости, теориях судебного процесса и теориях принятия решений жребий снова фигурирует. Так, например, политолог Хубертус Бухштайн предпринял недавно попытку возродить жеребьевку как процедуру распределения ресурсов в современной демократии. Он ссылается на «социально-интегративную силу, которой обладает нейтральность процедуры», гарантируемая жеребьевкой, и предлагает использовать ее, прежде всего, в ответственных за принятие решений органах Евросоюза. Это, как он надеется, поможет побороть неэффективность, непрозрачность и лоббизм, обеспечить более равное участие государств-членов ЕС и укрепление демократической легитимности 10 . Так же позитивно оценивают процедуру жеребьевки некоторые английские, американские и французские теоретики политического процесса 11 . Во всех тех случаях, когда важнее вообще принять решение, нежели принять « верное », когда наличествует слишком большое и необозримое множество конкурирующих критериев такого «верного» решения, или когда необходимой информации нет в наличии, жеребьевка может применяться и будет, пожалуй, более «справедливым» решением.

    Споры о жеребьевке между учеными до начала Нового времени

    <10>

    Многие из аргументов, приводимых в подобных современных теориях справедливости и демократии за и против жеребьевки, можно найти уже в дебатах, которые ученые авторы вели триста и более лет назад и к которым я и хотела бы теперь обратиться. При этом нужно прежде всего отличать теологический дискурс от юридического.

    <11>

    Уже в Средневековье жребий ставил перед теологами сложные проблемы интерпретации. Ведь, с одной стороны, нельзя было отрицать, что в Ветхом Завете эта процедура встречается нам очень часто как способ выяснения божественной воли 12 и что в Новом Завете она тоже занимает важнейшее место: кандидатуру двенадцатого апостола, который должен был занять место Иуды, определили по жребию. С другой стороны, отцы церкви издавна занимали по этому вопросу очень двойственную позицию. Священников ни в коем случае нельзя было назначать по жребию, хотя именно об этом изначально и говорило слово «клирик» (от др.-греч. κλερώνειν – выбирать по жребию). И ордалии для определения виновного, закрепленные в раннесредневековых племенных правовых установлениях, тоже считалось необходимым изжить как языческое суеверие 13 . Поэтому каноническое право устанавливало необычайно высокие барьеры для применения метода жеребьевки. В Декрете Грациана (causa 26) говорится коротко и ясно: «Жребий рассматривается как не что иное как гадание и колдовство» («sors nihil aliud quam divinatio et maleficium decernitur»). Кто повторно будет пойман на том, что с помощью жребия предсказывает будущее или выясняет божественную волю, тот должен быть отлучен от церкви 14 .

    <12>

    Фома Аквинский тоже осуждает все виды гаданий как грех суеверия ( superstitio ), будь то ауспиции, некромантия, хиромантия, поединок, испытание водой, гадание по книге или что бы то ни было еще, потому что все это есть попытки знать заранее что-то, что Бог по собственному почину не открывает и о чем невозможно узнать заранее средствами разума 15 . Любые гадания всегда основаны на имплицитном или эксплицтном пакте с бесами и поэтому непозволительны. Однако по вопросу о том, относится ли это и к жеребьевке с помощью игральных костей, Фома – в отличие от Грациана – проводит фундаментальное различение между направляемым духами и случайным жребием, sors divinatoria , с одной стороны, и sors divisoria и sors consultativa , с другой. Sors divinatoria – запрещенная суеверная практика, так как при этом человек вынуждает Бога совершать чудо и открывать будущее или правду. А вот две другие формы в принципе дозволены, если речь идет о принятии решения, касающегося будущего действия самого человека. Однако их следует строго ограничивать: жребий можно бросать только при необходимости, только с должным благоговением перед Богом и не по любым мирским делам.

    <13>

    На введенное Фомой Аквинским различение между недозволенным гаданием, sortilegium как дьявольским делом и дозволенным sors как прагматически-профанной процедурой ориентировались еще и в XVIII в.; впрочем, провести точную границу между первым и вторым всегда было трудно 16 . Разницу впоследствии неоднократно пытались уточнять, без особого успеха. В XVI и XVII вв. жеребьевка ввиду ее близости к гаданию и колдовству была предметом обширной демонологической литературы. А Мартин Лютер занимал скорее прагматическую позицию: он считал, что жребий – как и клятва – может быть хорош или плох, смотря по тому, как его используют: «по необходимости и ради долга по отношению к ближнему» или злоупотребляют им из «нескромного любопытства и собственной прихоти». Отцы церкви, которые запретили жеребьевку, по мнению Лютера, заблуждались. Кидать жребий – не обязательно значит искушать Бога; это ничто иное как «договор, чтобы мы друг с другом договорились по поводу вещей, которые мы затеваем», т.е. это соглашение между людьми о том, что способом принятия решения будет случай 17 . Но в том, что жребий открывает волю Бога, Лютер (как и Кальвин) нисколько не сомневался. Поэтому, считал он, к жеребьевке надо прибегать только в серьезных случаях.

    <14>

    Кто же участвует в игре, когда падают кости, – Бог или дьявол с бесами? И в какой мере это зависит от договоренности между людьми? Логичный и единодушный ответ на эти вопросы найти не удавалось. Относительно единогласным было, однако, морально-теологическое осуждение игры в кости как времяпрепровождения или уж тем более как средства получения прибыли 18 . Азартные игры расценивались теологами принципиально как дело дьявольское, как ворота, через которые в мир вторгались бесы. При игре в кости черт всегда невидимо присутствовал за столом, – это наглядно демонстрировали изображения (Илл. 1 и 2). Кроме того, игра в кости ради материальной выгоды ассоциировалась с мотивом из страстей Христовых: солдаты под крестом, которые метали жребий о ризах распятого Спасителя (Илл. 3).

    Илл. 1: Черт за игровым столом I. Мастер Петрарки «О счастливой игре в кости», гравюра на дереве, ок. 1520 г.



    Илл. 2: Черт за игровым столом II. Евстахий Шильдо «Бес игры», гравюра на дереве, 1568.



    Илл. 3: Наемники под крестом. Иоганн Заделер по мотивам Маартена де Воса, Распятие, 1580.