Direkt zum Inhalt | Direkt zur Navigation

    Шейла Фицпатрик: В команде Сталина

    Soviet History Discussion Papers 6 (2015)

    Шейла Фицпатрик

    В команде Сталина ( On Stalin's Team )

    <1>

    Я только что закончила работу над книгой о Сталине. Вы можете спросить: какая в ней была нужда? Ведь едва ли не все, занимающиеся советской историей, покушались на эту тему. Так что, может быть, все дело в стадном инстинкте, но в то же время мною двигал иной импульс, которому я всегда поддаюсь: новые архивы. Все началось в 1990-е г., когда я получила доступ к фонду Сталина в РГАСПИ, содержащему обильную переписку Сталина с его соратниками – Молотовым, Кагановичем, Ворошиловым, Орджоникидзе, Микояном и пр., – начиная с рубежа 1920-х и 1930-х гг. Сперва я собиралась писать книгу о Сталине и Молотове. В силу различных обстоятельств книга осталась ненаписанной, но вернувшись к этому проекту в конце 2000-х гг., я решила расширить список моих персонажей, включив в него всех ближайших соратников Сталина – вследствие чего он приобрел сходство с составом Политбюро, хотя и не имеет точного с ним соответствия. К такому шагу меня подтолкнул не только присущий мне интерес к взаимодействиям в рамках правящей группировки, но и осознание одного поразительного момента: вся эта группа, сформировавшаяся во второй половине 1920-х гг., ухитрилась уцелеть – немного расширив свой состав в середине 1930-х гг., понеся сравнительно небольшие потери в ходе Больших чисток – на протяжении тридцати лет (до 1957 г.), пережив самого Сталина и составив ядро поразительно успешного «коллективного руководства», осуществившего переход к послесталинской эпохе. Не всякая политическая группа сумеет просуществовать тридцать лет, тем более в условиях бурь и опасностей, характерных для СССР во второй четверти XX века.

    <2>

    Моя традиционная тематика – история общества, к которой в последнее время прибавилась история повседневной жизни: я изучаю стратегии, позволявшие простым людям уцелеть и прожить, а по возможности и достичь успеха в причудливых условиях сталинской России, что удавалось тем, кто сумел вычислить правила игры. Поэтому я решила применить этот же подход к другой группе: не к крестьянам или простым горожанам, а к высшей политической элите, имея целью понять, какими были правила игры и стратегии выживания на самом верху.

    <3>

    Я не сразу пришла к концептуализации той политической группы/фракции/внутреннего круга/банды, которой руководил Сталин. Ее осознание как «команды» пришло позже, когда я подметила, что эти люди регулярно встречались, явно представляя собой единый коллектив, и общались преимущественно друг с другом. Вся моя группа – обычно насчитывавшая около дюжины человек – состояла из политических деятелей, сыгравших заметную роль сперва в фракционной борьбе 1920-х гг., а затем в качестве руководителей партии и правительства, в 1920-е гг., отвечавших за важные секторы (т.е. отрасли экономики, крупные города и республики, силовые структуры и пр.). Сталин и Молотов (до тех пор, пока он не стал министром иностранных дел) осуществляли общее руководство, не будучи связаны с какими-либо конкретными секторами. Все они ощущали себя командой («сталинская команда»), которую однозначно возглавлял Сталин, представляющийся мне одновременно и капитаном команды, и кем-то вроде ее тренера, решавшего, кто может играть в ней, а кого следует выгнать. Согласно риторике этой команды, все ее члены были равны, хотя капитан по традиции был более равным, чем другие. Можно считать, что объектом моего изучения являлось «Политбюро», но вследствие привычки Сталина не приглашать некоторых лиц, формально входивших в состав Политбюро, на встречи внутреннего круга и приглашать на них тех, кто формально не являлся членом Политбюро, соответствие между Политбюро и сталинской командой в любой конкретный момент времени было лишь приблизительным. Можно называть этих людей «фракцией», которой они и в самом деле являлись (сначала – ленинской фракцией, затем сталинской): сформировавшаяся у них идентичность была многим обязана их борьбе 1920-х гг. с другими фракциями – более космополитическими, образованными, европеизированными группировками, сложившимися вокруг Троцкого и Зиновьева. Однако, термин «фракция» теряет смысл в 1930-е гг., когда не осталось других фракций, кроме этой. Можно вслед за Гарри Ригби говорить о них как о «банде», но такое определение подразумевает, что они занимались криминальной деятельностью, в то время как, по моему мнению, в целях большей точности и несколько меньшей предвзятости следовало бы относиться к ним как к руководству страны, а не преступного синдиката. Поэтому будем называть их командой.

    <4>

    Первоначально я интересовалась тем, что представляла собой эта команда в первой половине 1930-х гг., и вопросом о том, как тогда работало Политбюро – в частности, какие формы несогласия были в нем допустимы. Истоки этого интереса восходят к 1980-м гг., когда в ходе исследований, посвященных тяжелой индустрии 1 , я поняла, что Орджоникидзе, возглавив промышленный наркомат, сразу же стал его решительным защитником в Политбюро и за его пределами – и что с точки зрения Политбюро это было нормально. В Политбюро (= в сталинской команде) по традиции строго запрещалось занимать позиции, основывавшиеся на фракционной принадлежности или на личной заинтересованности, но разрешалась и даже ожидалась защита своих ведомственных интересов, в чем бы они ни заключались в данный момент времени. (В 1930-е гг. почти все члены команды, будучи членами Политбюро, в то же время руководили различными важными секторами экономики или государственного аппарата). Другие члены команды имели иные ведомственные интересы, следствием чего становились разногласия и бурные дебаты. Сталин, стоявший выше ведомственных интересов, слушал спорщиков, посасывая трубку, а затем брал слово, нередко предлагая компромиссную формулировку.

    <5>

    Внутренняя динамика команды изменялась с течением времени. Область политических дискуссий сужалась. В послевоенный период команда, все более подчеркнуто демонстрируя ему свое подчинение, в то же время небезуспешно пыталась отстранить его от ряда важных сфер управления, оставив ему контроль за направлениями, вызывавшими у него особый интерес (вопросы безопасности, антисемитская кампания). Этому способствовали и все более продолжительные отлучки Сталина – в послевоенные годы он месяцами находился на юге, а в 1951–1952 гг. провел там целых семь месяцев, – а также то, что он работал все меньше и меньше, даже во время пребывания в Москве.

    <6>

    Иногда предполагается, что команда qua команда развалилась во время Большого террора ( Great Purges ) 1936–1937 гг. и больше не восстанавливалась, но собранные мной факты опровергают эту идею. Вообще говоря, Большой террор стал для команды страшным ударом, хотя внутри нее реальные потери были относительно невелики 2 . В дальнейшем, в 1939–1940 гг., члены команды (за исключением Сталина), стараясь не привлекать к себе внимания на заседаниях Политбюро, тихо работали в своих секторах, возрождая пострадавшие ведомства и восстанавливая их персонал. Но с началом Второй мировой войны команда вернулась к активной деятельности – по словам Микояна, ни раньше, ни позже ее роль не была столь же важной. Это возвращение ясно дало о себе знать в тот момент, когда Сталин удалился на дачу после немецкого нападения в июне 1941 г., произошедшего вопреки его ожиданиям. Именно команда в отсутствие Сталина решила создать Государственный комитет обороны – высший орган государственной власти на время войны, – и совместно отправилась на дачу к Сталину, чтобы сообщить ему об этом. По рассказам участников этих событий (возможно, приукрашенным), Сталин явно испытал сильное облегчение, когда ему предложили встать во главе комитета вместо того, чтобы отстранить от власти или арестовать.

    <7>

    Послевоенный период особенно интересен с точки зрения эволюции команды – по крайней мере, в моих глазах, поскольку эта эпоха была известна мне гораздо хуже, чем 1930-е годы. Сталин подвергает отдельных членов команды преследованиям, кульминацией которых стало уничтожение Вознесенского – единственного новичка в команде, – и всячески демонстрирует желание изгнать из команды двух ее наиболее старых и заслуженных членов: Молотова и Микояна. Внутри команды идут интриги (Маленков и Берия против Жданова и Вознесенского), поощряемые Сталиным. Происходят также изменения, включающие рост влияния членов команды, принятых в нее в середине 1930-х гг. – Маленкова, Хрущева, Берии, Жданова: согласно интерпретации Уиткрофта 3 , в рамках команды возникло что-то вроде «новой команды», сосуществующей, но в то же время неявно конкурирующей со «старой командой», включавшей Молотова, Микояна, Кагановича, Ворошилова и др. Согласно тщательным изысканиям Горлицкого и Хлевнюка, нашедшим отражение в их работе Cold Peace , посвященной послевоенному периоду, Сталин в конце 1940-х гг. был намерен выкинуть из команды Молотова и Микояна и старался не допустить их участия в том, что можно назвать «командными практиками» (совещания на даче Сталина, вечерние кинопросмотры в Кремле), но эти попытки наталкивались на пассивное сопротивление команды. По мнению Горлицкого и Хлевнюка, к моменту смерти Сталина в верховном руководстве сложилось что-то вроде негласного консенсуса в отношении желательных политических изменений, которые, однако, блокировались Сталиным, пока он был жив. Я пришла к тому же самому выводу, который стал для меня отправной точкой при изучении периода после смерти Сталина. 4

    <8>

    Для меня как исследователя период 1953–1957 гг., за исключением культурной сферы, практически представлял собой terra incognita. Сперва я придерживалась общепринятой идеи о том, что этот период являлся всего лишь эпохой междуцарствия, в течение которого Хрущев укреплял свою власть, ведя борьбу с конкурентами за ширмой «коллективного руководства». Но моя точка зрения изменилась, как только я осознала, что это коллективное руководство осуществлялось именно командой – моими ребятами, включая без пяти минут опальных Молотова и Микояна, которым вернули полноценное членство в команде еще до похорон Сталина, – опиравшейся на прежний опыт командной работы (включая командную работу без Сталина или за его спиной). Кроме того, я пришла к выводу о том, что невзирая на царившие в мире мрачные ожидания и собственные предчувствия команды, она самым блестящим образом преодолела переходный период. Мало того, что этот переход к послесталинской эпохе сопровождался минимумом политической и социальной нестабильности; команде («коллективному руководству») хватило нескольких месяцев, если не недель, для того, чтобы приступить к ряду широких и значительных реформ в самых разных сферах (Гулаг, еврейский вопрос, жилищные условия в городах, налоги на крестьян, национальный вопрос); в некоторых случаях (включая антисемитскую кампанию и «Заговор врачей») радикальные политические перемены начались уже через несколько дней после смерти Сталина. Совсем неплохо для группы людей, которых нередко считают безликими и бездарными сталинскими клевретами.

    <9>

    Но я забегаю вперед. Вернемся к Сталину. Во-первых, с тем, чтобы пресечь возможные недоразумения, подчеркну: с моей стороны усиленное внимание к команде Сталина не имело своей целью доказать, что власть Сталина была не столь велика, как думают. Несомненно, сталинское правление представляло собой разновидность личной диктатуры – но одного этого термина совсем недостаточно для того, чтобы понимать, как она функционировала. Первоначально я была готова принять любые выводы в отношении власти Сталина, к которым бы меня привели мои исследования – и конечно, не возражала бы, если бы выяснилось, что ее масштабы преувеличивались. Но на самом деле, работая над книгой, я поражалась тому, как велико было влияние Сталина на его команду, каким бесспорным было его превосходство, даже в тех случаях, когда обстоятельства приглашали бросить вызов вождю, как это было в июне 1941 г. Это приводит к нас вопросу: в чем заключались источники этой власти? Я имею в виду власть Сталина в команде ; вопрос об источниках его власти в стране представляет собой совершенно иную, намного более сложную проблему. Команда уважала его отвагу, решительность, силу воли и интеллект. Ее члены считали, что Сталин – самый умный из них и самый жесткий. И, конечно же, они боялись его, но дело не только в этом.

    <10>

    Мне всегда представлялось, что не так-то просто выбрать точку зрения, когда пишешь о Сталине в контексте высокой политики. Разумеется, нет смысла вставать на точку зрения самого Сталина, но мне не хотелось писать о нем и с точки зрения его жертв, в духе Stalin s Peasants 5 и множества аналогичных работ, поскольку жертвы слишком мало знали об образе действий Сталина и его соратников (ср. неадекватное изображение Сталина Солженицыным в его «В круге первом»). Но в самый разгар работы над своей книгой я поняла, что нашла решение, устраивающее если не всех, то хотя бы лично меня: в качестве первой попытки интерпретации я хотела увидеть Сталина глазами его команды, как бы оказавшись внутри нее. Такая точка зрения заключала в себе каплю тайного удовольствия: Сталин всегда боялся того, что какой-нибудь вражеский шпион проникнет в его команду или окружение, хотя, насколько мне известно, последним таким соглядатаем еще в начале 1920-х гг. был Бажанов. Я ощущала себя именно таким шпионом, прокравшимся в святая святых.

    <11>

    Я всегда думала, что едва ли не самой интересной для меня станет работа над главой о Большом терроре, и мои ожидания подтвердились. Большинство членов команды уцелело в эти годы, хотя некоторым – главным образом периферийным членам – это не удалось. Ушли в небытие родственники и секретари. Команда заранее не знала, что Сталин (в целом) не утратит к ней доверия. Ее члены одновременно были и преступниками, и жертвами. Они были запуганы, но в то же время восхищались смелыми шагами Сталина. Они, наверное, не верили в истинность конкретных обвинений, выдвинутых против их друзей и сотрудников, и защищали бы их, если бы имели такую возможность. Такое молчаливо подразумеваемое право на защиту своих является важной традиционной прерогативой власть имущих. Но на время террора члены команды были лишены таких полномочий (Микоян упоминает существовавший в Политбюро прямой запрет на контакты его членов с НКВД), что представляет собой одно из самых поразительных новшеств в высокой политической практике (которое, однако, носило лишь временный характер). Сталин тоже не защищал своих друзей, сотрудников и родственников – уровень смертности в его ближайшем личном окружении был не ниже, чем где-либо еще. Это нередко объясняется его маниакальной подозрительностью и кровожадностью (несмотря на то, что в результате страдала его собственная личная жизнь, а сам он оказался обречен на одиночество). Однако, я полагаю, что Сталин всего лишь шел на уступку командной солидарности: он не мог спасать своих людей, если это было запрещено его команде, так же, как во время войны он отказался принимать меры к освобождению из немецкого плена своего сына Якова на том основании, что этой возможности лишено множество других советских родителей, чьи дети тоже попали в плен. Разумеется, это всего лишь догадки, поскольку ни Сталин, ни его команда никому не объясняли мотивов, стоявших за их нежеланием спасать близких им людей, павших жертвами чисток. Также мы не найдем в документах никаких признаков того благоговейного восхищения, которое не могла не испытывать команда Сталина, когда ему удалось решить такую непростую задачу, как прекращение террора, не поставив при этом под удар свое (и их) положение.

    <12>

    Это приводит нас к вопросу источников. У нас есть фонд Сталина в РГАСПИ, позволяющий проследить взаимодействие между Сталиным и его командой, но к середине 1930-х гг. из документов почти совершенно исчезает личный элемент. Чрезвычайно важную категорию источников представляют собой имеющиеся у нас в большом количестве мемуары членов команды, их жен и детей, а также беседы с ними 6 . К счастью для нас, в Советском Союзе существовала очень мощная традиция, требовавшая, чтобы после смерти видного политика или представителя интеллигенции кто-либо из членов его семьи хранил о нем память и защищал его репутацию 7 , в той или иной степени превратив это занятие в дело своей жизни. К этому жанру принадлежат все мемуары, о которых идет речь, за исключением мемуаров Светланы Сталиной.

    <13>

    Ваши источники всегда пытаются вести рассказ вместо вас или, вернее, диктовать вам, о чем именно вы должны рассказывать. Вам приходится бороться с ними, проявлять бдительность. И в первую очередь это относится к мемуарам: все их авторы – лоббисты, внушающие вам симпатию к своим героям и их политике. Работая над книгой, я понимала, какое преимущество перед лицом истории получили те, кто сам подробно рассказал о себе – Хрущев и Микоян, а также почти не уступающий им в этом отношении (благодаря Чуеву) Молотов. Что касается Сталина, то, вообще говоря, от него остался тщательно отобранный архив, но не нашлось родственников, готовых заступиться за него. Не повезло Кагановичу – его дочь молчала, публикация разговоров с Чуевым запоздала, и к тому же его подвели память и темперамент. Почти ничего у нас нет по Андрееву. У Берии и Маленкова хотя бы остались сыновья, рассказавшие об отцах с их точки зрения. В этих мемуарах широко освещаются либо те моменты, которые повышают привлекательность их героя в глазах читателей (нередко такими темами служат война, индустриализация и пр.), либо те, которые становились предметом бурных дискуссий (террор, отношения со Сталиным). Куда реже затрагивается тема голода 1932-33 гг. Это же касается и таких позорных эпизодов, как антисемитская кампания конца 40-х – начала 50-х: мемуаристы лишь расскажут, что они тут ни при чем, во всем виноват Сталин.

    <14>

    Едва ли не лучшим, но в то же время крайне тенденциозным и сомнительным источником сведений об отношениях внутри сталинской команды служат публичные перепалки 1950-х гг. на тему об ответственности за ошибки сталинского периода и ответственных за них (процесс Берии 1953 г., дебаты 1956 г. о десталинизации, дискуссии 1957 г. об «антипартийной группе»). Они сомнительны в том смысле, что члены команды, участвовавшие в этих дебатах, либо пытались объявить единственной причиной всех бед Сталина или Берию, либо утверждали, что лично они менее виновны по сравнению с другими. Более того, они были кровно заинтересованы в том, чтобы по возможности замалчивать свое участие в работе команды, особенно в тех случаях, когда речь шла о Сталине, и тем более – о разоблаченном Берии. Они ни в коем случае не хотели привлекать внимание к тому факту, что работали в одной команде со Сталиным и Берией и несли реальную коллективную ответственность за многое.

    <15>

    «Пауки в банке» – так выразился один мой друг-историк, когда я сказала ему, что работаю над книгой о команде Сталина. На самом деле все не так просто, но этот аспект, несомненно, присутствовал в 1940-е годы. Разумеется, членам каждой команды может быть присущ острый дух взаимного соперничества, хотя такую ситуацию нельзя назвать особенно продуктивной. В случае сталинской команды мы видим серьезные изменения, происходившие с течением времени. В конце 1920-х и начале 1930-х гг. между ее членами и их семьями существовали тесные дружеские общения, ареной которых часто становилась дача Сталина. В дальнейшем складывается неявная договоренность, требовавшая, чтобы члены команды не слишком сближались друг с другом и поменьше общались в отсутствие Сталина, который в 1940-е гг. взял в привычку поощрять конкуренцию и взаимную неприязнь между членами команды. (Общение в присутствии Сталина - совсем другое дело: после самоубийства жены в конце 1932 г., Сталин был одинок и нуждался в обществе членов своей команды, но это уже не относилось к их женам и детям.) В конце 1940-х гг., когда Сталин пытался изгнать из команды Молотова и Микояна, в ней возрождается командная солидарность – но речь идет уже о команде без Сталина, и это возрождение носит полуподпольный характер. После смерти Сталина команда во главе с Хрущевым и Маленковым делает сознательные усилия сблизиться, чаще общаться, включая семейное общение. Но эти попытки не имели особого успеха и полностью прекратились после того, как Хрущев и Микоян порвали с «антипартийной группой» (а также с Ворошиловым и Булганиным, хотя им публично не предъявляли никаких обвинений). После 1957 г. в их взаимных чувствах преобладают возмущение и ненависть при минимуме взаимных контактов, хотя те в отдельных случаях осуществляются через детей.

    <16>

    Жены и дети членов команды тоже входят в число моих персонажей, будучи участниками интересующих меня групповых взаимодействий. Жены за 30 лет в большинстве своем превратились из революционерок-большевичек (первые жены) и старательных студенток ИКП и Промакадемии (1920-е гг., главным образом вторые жены) в «советских дам», как пренебрежительно называла их Светлана Аллилуева – располневших и работавших в таких учреждениях, как Музей Ленина, «визуальными пособиями по советской истории». За единственным исключением, они держались в стороне от политики. Этим исключением являлась жена Молотова, Полина Жемчужина, имевшая особый статус по сравнению с другими женами, но поплатившаяся за него в 1949 г. арестом по обвинению в сионизме и ссылкой, продолжавшейся до смерти Сталина. (Между прочим, она была не единственной репрессированной женой действующего члена Политбюро: такая же участь постигла жену Калинина, а жена Андреева, также еврейка, лишилась ответственной работы во время антисемитской кампании. Ходили слухи и об аресте жены Ворошилова, которая тоже была еврейкой, но они не соответствовали действительности).

    <17>

    Что касается детей, сперва я заинтересовалась ими в том числе и потому, что многие из них были авторами мемуаров, но затем мне стало ясно, что они играют действительно важную роль в моем сюжете, так как, повзрослев (в большинстве своем – в 1940-е гг.), они, как правило, получали высшее образование и становились интеллигенцией (по крайней мере в своих собственных глазах). Среди кремлевских детей были дипломированные гуманитарии 8 (включая двух Светлан – Сталину и Молотову), представители естественных наук (включая сына Берии и двух сыновей Маленкова), архитекторы (включая дочерей Кагановича и Куйбышева), а также множество сыновей, избравших военную карьеру после добровольной армейской службы во время Второй мировой войны. Поскольку к тому времени члены сталинской команды были настолько изолированы от широкой жизни, что их дети со своими друзьями оставались практически единственными людьми, помимо своих подчиненных, с которыми они встречались вне сферы политики, то это явление представляет большой интерес, особенно когда мы переходим к послесталинскому периоду. Двое из детей, написавших мемуары – Андрей Маленков и Серго Берия – изо всех сил подчеркивают, насколько интеллигентными всегда были их родители. Как бы там ни было, у членов команды действительно в той или иной степени просматриваются изменения во взглядах, произошедшие под влиянием «нового мышения» их интеллигентных детей. К 1960-м гг., дети членов команды (правда, уже вышедших на пенсию) регулярно вытаскивали их на концерты в Консерваторию. Особенно четко это влияние прослеживается в последней книге мемуаров Микояна («Так было»), написанной с помощью его младшего сына Серго.

    <18>

    Когда члены команды обсуждали достижения Сталина и его ошибки – что неоднократно происходило в середине 1950-х гг., – они вместе с тем спорили и о том, чего удалось достичь им самим. Они уверенно приписывали на свой счет разгром фракций, укрепление СССР, индустриализацию, преодоление культурной отсталости, победу во Второй мировой войны и превращение страны в сверхдержаву. Не столь однозначным достижением была коллективизация; вопрос голода старались не поднимать. В качестве негатива в первую очередь назывался террор, но он считался (как мне кажется, более-менее справедливо) личным начинанием Сталина. Что касается достижений, команда обычно утверждала, что они были бы невозможны без Сталина. Это, безусловно, верно. Но с другой стороны, и он сам не смог бы ничего добиться без помощи команды, особенно без Молотова и Кагановича в 1930-е гг., без Микояна и Берии во время войны и без Маленкова, Берии и Хрущева в последние годы жизни.

    <19>

    В свой ретроспективный список заслуг команда обычно не включала такое важное достижение, как успешное осуществление переходных процессов 1953 г. и создание обновленного коллективного руководства, правившего страной на протяжении следующих трех-четырех лет. Сперва это произошло, наверное, из-за неприятных воспоминаний о вынужденном уничтожении одного из своих (Берии), а затем из-за горечи окончательного разрыва в 1957 г.

    <20>

    Вначале я, подобно большинству людей, полагала, что попытка Хрущева установить что-то вроде личной диктатуры представляла собой естественное возвращение к стандартной ситуации в советской политике. Но затем я обратила внимание на то, как сильно его стремление к единоличной власти, игнорирование прочих членов коллективного руководства, раздражали его коллег, как будто это был отход от политической нормы, а не возрат к ней. В 1957 г. Хрущев подвергался резкой критике за пренебрежение принципом коллегиальности со стороны побежденных членов команды, заклейменных в качестве «антипартийной группы», а потом его за то же самое не менее резко критиковали в 1964 г. Брежнев и компания, когда ему самому подошла пора быть изгнанным. На смену Хрущеву пришел Брежнев со своим собственным коллективным руководством – которое, как следует из недавней работы Сузанны Шаттенберг, 9 действительно являлось таковым; иными словами, при вожде существовала и команда, с которой он регулярно советовался, деля с ней ответственность за принятие решений.

    <21>

    Западные советологи всегда с крайней неохотой признавали, что власть вождя, особенно при Сталине, могла подвергаться какому-либо распылению. Причиной этого отчасти служит то, что советские претензии на наличие подобного распыления («демократия»), осуществлявшегося через такие институты, как ЦК партии и Верховный Совет, были лицемерными и неубедительными. Возможно, настало время переформулировать этот вопрос и изучить его не с точки зрения формальных институтов, а с точки зрения неформальной, но прочно укоренившейся практики, в рамках которой вождь работал с регулярно собиравшейся командой сотрудников, в большинстве своем занимавших важнейшие партийные и государственные должности, и более-менее соблюдалось неявное соглашение о том, что вождь – лишь первый среди равных. Такие команды, несомненно, имелись у Ленина и Брежнева; Хрущев неохотно мирился с существованием команды в 1957–1964 гг. Как я утверждаю в данной статье, у Сталина тоже была подобная команда, которая к тому же отличалась поразительной стабильностью состава, хотя принципы ее функционирования и значение менялись с течением времени. Поэтому мне напоследок хотелось бы предложить вам задуматься над идеей о том, что стандартная ситуация в высокой советской политике на протяжении 74 лет предусматривала существование не только вождя, но и его команды.

    Перевод Николая Эдельмана

    1 В рамках незавершенного проекта, от которого осталась одна-единственная публикация: Fitzpatrick S . Ordzhonikidze’s Takeover of Vesenkha. A Case Study in Bureaucratic Politics // Soviet Studies. Vol. 37, No. 2. April 1985. P. 153-172.

    2 См . Rigby T. H. Was Stalin a Disloyal Patron? // Soviet Studies. Vol. 38, No. 3. July 1986. P. 311-324.

    3 Wheatcroft S. From Team-Stalin to Degenerate Tyranny // E. A. Rees (Ed.) The Nature of Stalin’s Dictatorship. The Politburo, 1924-1953. Basingstoke, 2004 . P. 79-107.

    4 Хлевнюк О ., Горлицкий Й . Холодный мир . Сталин и завершение сталинской диктатуры . Москва , 2011.

    5 Фицпатрик Ш . Сталинские крестьяне. Социальная история Советской России в 30-е годы: Деревня. Москва, 2001.

    6 В том числе: Орджоникидзе З.Г . Путь большевика: Страницы жизни Г.К. Орджоникидзе (М.: История гражданской войны, 1938); Куйбышев , Г.В Валериан Валерианович Куйбышев. Биография (М.: Издательство политической литературы, 1996); Alliluyeva Svetlana , Twenty Letters to a Friend ( New York : Harper & Row , 1967); idem Only One Year ( New York : Harper & Row , 1969); Ворошилов К.Е. Рассказы о жизни (М.: Политиздат, 1968); Khrushchev N . S . Khrushchev Remembers ( Boston : Little Brown , 1970); idem Khrushchev Remembers . The Last Testament ( Boston : Little , Brown , 1974); idem Khrushchev Remembers . The Glasnost Tapes ( Boston : Little , Brown , 1990); Микоян А.И. Мысли и воспоминания о Ленине (М.: Политиздат, 1970); его же, Дорогой борьбы (М.: Издательство политической литературы, 1971); его же, В начале двадцатых … (М.: Издательство политической литературы, 1975); Андреев А.А. Воспоминания, письма (М.: Современник, 1985); Ларина (Бухарина) А. Незабываемое (М.: АПН, 1989); Постышев Л. Из уходящего прошлого // Факел. Историко-революционный альманах (М., 1989); Чуев Ф. Сто сорок бесед с Молотовым. Из дневника Ф.Чуева (М.: Терра, 1991); его же, Так говорил Каганович, Исповедь сталинского апостола (М.: Отечество, 1992); Маленков А.Г. О моем отце Георгии Маленкове (М.: НТЦ «Техноэкос», 1992); Берия С. Мой отец – Лаврентий Берия (М.: Современник, 1994); Хрущев С. Никита Хрущев, кризисы и ракеты. Взгляд внутри (М. Новости, 1994); Каганович Л. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника (М.: Вагриус, 1996); Микоян А. Так было. Размышления о минувшем (М.: Вагриус, 1999); Томский Ю. Воспоминания Юрия Томского об отце, 1988-89 // Томский М. , Воспоминания, статьи, документы, под ред. О.И.Горелова (М.: РГГУ, 2001); Жданов Ю.А. Взгляд в прошлое: воспоминания очевидца (Ростов: Феникс, 2004); Микоян С. А. Воспоминания военного летчика-испытателя (М.: Техника молодежи, 2002); Хрущев С. Трилогия об отце в трех томах (М.: Время, 2010).

    7 Ср . Proffer C . The Widows of Russia and Other Writings . Ann Arbor , 1987.

    8 Гуманитарии: Светлана Сталина, Светлана Молотова, Этери Орджоникидзе, Рада Хрущева и Серго Микоян; естественные науки и математика: Юлия Хрущева, Владимир Андреев, Серго Берия, воспитанница Ворошилова Татьяна Фрунзе, Степан Микоян, Наталья Андреева, Егор Маленков, Андрей Маленков и Юрий Жданов; архитектура: Майя Каганович, Галина Куйбышева, Валентина Маленкова.

    9 См. Schattenberg S. Collective Leadership and Familiarity in the Politburo. Brezhnev's Scenario of Power // Kritika (forthcoming).

    Lizenzhinweis: Dieser Beitrag unterliegt der Creative-Commons-Lizenz Namensnennung-Keine kommerzielle Nutzung-Keine Bearbeitung (CC-BY-NC-ND), darf also unter diesen Bedingungen elektronisch benutzt, übermittelt, ausgedruckt und zum Download bereitgestellt werden. Den Text der Lizenz erreichen Sie hier: http://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/3.0/de

    PSJ Metadata
    Sheila Fitzpatrick
    В команде Сталина (On Stalin's Team) / On Stalin's Team
    ru
    CC-BY 4.0
    Neuere Zeitgeschichte (1945-heute), Zeitgeschichte (1918-1945)
    PDF document fitzpatrick_team.doc.pdf — PDF document, 442 KB
    Шейла Фицпатрик: В команде Сталина
    In: Soviet History Discussion Papers - DHI Moskau
    URL: http://www.perspectivia.net/publikationen/shdp/fitzpatrick_team
    Veröffentlicht am: 22.04.2015 12:20
    Zugriff vom: 19.09.2017 15:38
    abgelegt unter: